Памяти дорогого батюшки о. Кирилла (Павлова). Полная и правдивая информация о почившем Старце. (Видео)

77

Военные годы архимандрита Кирилла (Павлова).

Иван Дмитриевич Павлов, будущий архимандрит Кирилл, родился в 1920 году в России в семье верующих крестьян. Участвовал в Великой Отечественной войне. Он – духовник трех последних патриархов и братии Свято-Троице­-Сергиевой лавры, автор многочисленных проповедей и поучений.Сегодня взять полноценное интервью непосредственно у отца Кирилла уже не представляется возможным.

Кое-что с его слов я иногда записывала… И кто знает, быть может, те фрагменты его воспоминаний, которые мне удалось зафиксировать в приватной беседе и в разное время, – только таким способом и могли запечатлеться на бумаге?

vv05

И потом, не только я одна оказывалась слушательницей фронтовых рассказов о. Кирилла – есть люди, по-более моего знавшие батюшку, которым известны, конечно, какие­-то другие подробности… Думаю, над биографическими материалами его жизни еще будет, в свое время, трудиться лаврская братия.

Даже сейчас (статья была написана еще при жизни Батюшки — ред.), когда 88-летний недвижимый батюшка находится в своей особой келейной неотмирности, в какую погрузил его затянувшийся недуг, война, мысли о ней не покидают его… То необходимо вспомнить название городка, где он лежал в госпитале со вторым ранением, то воскресшая в памяти страшная картина гибели подорвавшихся на мине однополчан надолго лишает его сна и покоя…

5bd9e94175a0756495c0a50e5425636a

У меня сложилось убеждение, что Война вообще не уходит из жизни поколения, на чью долю выпало вкусить сполна её тягот и испытаний. Слишком уж велико потрясение. Война сопутствует им не только чередой былых событий личной и общенародной судьбы, трагическим наследием памяти – она стала каким­-то экзистенциальным нервом всей жизни.

Война стирает с лица земли города, уничтожает памятники мировой культуры, приводит к демографическому кризису целые народы, принося в жертву миллионы человеческих жизней; война меняет глубины самосознания у тех, кто все перенес и, по счастью, остался в живых.

Отец Кирилл (Павлов) остался в живых, и жизнь его обрела новую наполненность. В некотором смысле война стала отправной точкой его внутреннего обновления, практически первым опытом его глубоких религиозных переживаний…

После окончания в 1939 году Касимовского индустриального политехникума их только двоих – батюшку и еще одного его сокурсника – распределили на Урал, на завод в г. Катав-Ивановск, откуда он вскоре был призван к действительной службе в армии и направлен еще дальше – во Владивосток. И когда началась Вторая мировая, почти все ребята одного с ним года выпуска и призыва, оказавшись на огненном рубеже (Брест, Смоленщина, Украина…), погибли в первые дни войны.

А тот, самый первый – роковой день 22 июня отец Кирилл помнил в подробностях. Их часть перевели тогда из Барабаша в приморский городишко Шкотово… Где-то неподалеку – залив Петра Великого с потрясающими, как говорили, приливами и отливами, множеством чаек, цапель и прочей летающей живности… Вдвоем с парнишкой из своего батальона они взяли увольнительную и отправились посмотреть местные красоты. Дойти до залива не успели. Обратила на себя внимание какая-то необычная для воскресного дня суетливость шкотовцев, беготня, многолюдье в городке. Встретили кого-то из своей части: «Ну, братки, войну нам Германия объявила! Война, братки!» Бегом в часть. А там то же самое – суета, переполох, все строятся. По радио – обращение Молотова… Из Шкотова – передислокация к Маньчжурской границе. Армия окапывается, запасается топливом, продуктами, и с 22 июня по 18 октября – жизнь в землянках, в ожидании нападения японцев.

Родным – матери, отцу, сестрам и брату – батюшка пишет часто. Родных своих, по его собственному признанию, отец Кирилл очень любил, но демобилизация, ожидаемая в сентябре, теперь была уже неосуществима, и предстояли долгие четыре года разлуки. Разлуки и переживаний – немец дойдет до Михайлова.

В октябре их 4-я Армия отправляется, в конце концов, по зеленому семафору на Волховский фронт. Солдатские завтрак, обед, ужин – три краткие остановки, – и поезд мчится дальше. Прибыли дней за десять… Был, правда, один простой на этом скоростном пути, вспоминал батюшка, – первый знак войны, первая зловещая от нее весть – разбомбленный мост под Шуей, где составу пришлось стоять несколько часов.

В районе Тихвина (станция Хвойная) – приказ срочно покинуть состав и скрываться в лесу… И вот в 3–4 часа ночи, едва только успели отойти от вагонов, как налетевшие немецкие бомбардировщики в щепки разбивают порожняк. Долго сырыми болотистыми местами шли через лес…

Войну отец Кирилл начал в инженерно-­саперном батальоне. Затем – первое ранение в левую ногу, у станции Малая Вишера (по Николаевской железной дороге), когда их роту послали рыть землянку для командира дивизии. Во время перестрелки пуля прошла ниже коленной чашечки, как бы сбоку… Батюшку отправили в батальонный госпиталь. И в эту же ночь их батальон получает приказ разминировать минное поле… Из четырехсот человек живыми вернутся только пятнадцать.

В этом же 42-м году, в апреле – ранение в левую руку. До сих пор виден крестообразный след на ладони под мизинцем и безымянным. Но в госпитале, в г. Кай, пришлось пролежать почти два месяца. Перед этим ранением был еще один случай… Снаряд упал рядом с воронкой, в которой оказались он и еще несколько человек, не успевших укрыться в окопе. Снаряд уничтожил всех обитателей окопа, а их, не успевших, только засыпало землей… Сколько таких «обыкновенных» чудес знает история Великой войны? Случаев, многим перевернувших душу, заставивших обратиться к Богу.

Воспоминания отца Кирилла о войне не содержали в себе абсолютно никакой геройской бравады, никакой патетики победителя. Это всегда было либо сдержанное повествование о суровых армейских буднях с изнуряющими многодневными походами, когда бойцы валились с ног от усталости и спали у костров так крепко, что на них прогорали шинели; либо полушутливый, но не менее драматичный рассказ о приездах «вошебойки» и выданных на человека всего­-то по одному ковшу теплой воды для мытья… От вшей не было никакого спасения, а «вошебойку» их часть видела только дважды за всю войну. Ни о каких банях не было и речи. Мечтали отдохнуть и выспаться.

О своей религиозной жизни батюшка много не распространялся. Рассказывал только, что всегда, когда выдавалось время, стоя и лицом на восток читал полушепотом в окопе «Отче наш». «Не смеялись, батюшка, над вами? Ведь такое не приветствовалось…» – спрашивала я. «Да как­-то не смеялись, напротив – относились с уважением».

Из тех же соображений скромности или, если хотите, внутренней этики – он всегда уклонялся от ответа на расспросы о воинском звании, о наградах. Впрочем, об ордене Отечественной войны мы знаем наверняка. И догадываемся об офицерском звании.

Охотно делился отец Кирилл основным своим на то время переживанием: «Зачем эта страшная война и такие жертвы? Почему с нами случилось такое?» Эти мысли неотступно тревожили его, заставляя искать ответа и объяснений…

Снежные окопы под Сталинградом… Холод и ледяная тишина, когда нельзя было ни развести огонь, ни шелохнуться, чтобы не привлечь внимание противника… Чуть теплую похлебку привозили, уже когда совсем темнело, и она остывала окончательно, пока боец бегом нес её в окоп в своем котелке…

– Спирт-то давали, батюшка, для сугрева? – бойко интересовалась я.

– Давали… Только я не пил, отдавал его другим… И махорку тоже, – скромно отвечал отец Кирилл.

Вот из тех сталинградских окопов – его застуженные, покрытые рубцами легкие и этот надсадный изнуряющий кашель, который мы слышим изо дня в день вот уже пятый год, что батюшка лежит парализован. Эти ослабленные войной легкие то и дело угрожают плевритом, двусторонней пневмонией, роковым повышением температуры… Они словно вражеские снаряды Второй мировой – готовы враз лишить жизни… Но Бог – пока милует, хранит. И чудо Жизни Всепобеждающей продолжается.

Историю с найденным Евангелием о.Кирилл рассказывал охотнее какой­-либо другой, и её многие знают… Ночной караул в освобожденном Сталинграде… Жуткая картина совершенно вымершего, превращенного в руины города. На улицах – завалы трупов.

«Хоть бы какая птичка пролетела, кошечка бы какая мяукнула – ни звука, ни души!» – вспоминал батюшка. И вот тут, среди этого поражающего воображение зрелища – апофеоза смерти, перед которым картины Верещагина кажутся невинной безделицей, и приходит в его жизнь Христово Евангелие… Найденное среди обломков, обгоревшее, отсыревшее, с оборванными листочками… Драгоценное!

Мы, видимо, никогда не сможем постичь душевно­-духовных переживаний людей, испытавших кошмар коллективизации, тотальный страх перед арестами близких, горе войны. Опыт этот исключителен, и мыслимо ли его постичь? Архимандрит Иоанн (Крестьянкин), насколько я знаю, говаривал, что никогда так, как в ссылке, больше не молился… И что творилось в душе 23-летнего отца Кирилла, когда он листал тонкие странички поистрепавшегося среди пожарищ и бомбежек Евангелия? Сам батюшка признавался, что получил словно живительный бальзам: «Мне все стало понятно тогда… Война была следствием нашего богоотступничества».

Теперь он был совершенно счастлив. С Богом и умирать не страшно… Он наслаждался чтением, пока их часть отдыхала в Павлограде, но совсем скоро ему предстояло кротко, но с твердостью отстаивать свою новую жизненную позицию… Наряду с другими, отличившимися в Сталинградском сражении, батюшке надлежало вступить в ряды КПСС… Таково было время. Об их желании никто и не спрашивал. Отцу Кириллу пришлось самому заговорить о том, что членство в партии для него неприемлемо по религиозным соображениям.

– Что-о?! Заелись! Бога выдумали! На передовую у меня пойдешь! Автоматчиком! – кричал разъяренный политрук… Кто-то из начальства «прорабатывал» батюшку вкрадчиво, просили даже показать, какую такую книжку он нашел, но простосердечный юноша друга не выдал – книжку не показал: «Они бы сразу отняли её у меня!»

Кто-то просто брал на испуг, стращал, поднимал крик…

В танковый корпус он таки попал, правда, там махнули рукой – своих «религиозников» полно.

Был еще Тамбов… Проповедь в битком набитом приходском храме, которая произвела на батюшку огромное впечатление. Священник (о. Иоанн, будущий епископ Иннокентий) говорил о покаянии, о необходимости приблизиться к Богу… Люди плакали, все как один, многие – в голос. Тогда и почувствовал отец Кирилл желание стать священником.

Когда проходили Румынию, Венгрию, Австрию, и стало очевидным, что война завершается, – возник даже помысл об Афоне, видимо, была у людей возможность в общей тогдашней неразберихе кардинально поменять жизнь и переправиться в другую страну. Но это непременно расценилось бы как дезертирство, и страшно было подумать о судьбе родных. А уж им бы пришлось поплатиться.

И первое, что сделал отец Кирилл после Победы, – отправился в своей фронтовой шинельке в Москву, в Елоховский собор – спрашивать, где учат на священника…

 Инокиня Наталия (Аксаментова)

Все три предыдущие части — в одном сюжете.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *